Агнешка Холланд. Меня невозможно сбить с ног, я встану и буду снова работать

Без лишних преувеличений, Агнешка Холланд — одна из знаковых режиссеров современности, которая украсила своим гением не только польский но и мировой кинематограф. Ей 68 и она одна из немногих женщин, которым удалось добиться признания в режиссуре. Она работала с Леонардо Ди Каприо, была режиссером 2-х сезонов сериала «Карточный домик» и готовится к съемкам нового кино о Голодоморе в Украине. 

ОМКФ-2017 подарил возможность увидеть и услышать культового режиссера, а я ее не упустила. О польской цензуре и голливудском прошлом, о работе с Лонардо Ди Каприо и Анджеем Вайдой, о женщинах в кино и Польше в сомнениях, об ошибках, критике и планах, о режиссуре и сценариях и многом другом. Правда, интересно, почитайте. 


Польша в тоталитарном сне

Я не считаю, что фильм может изменить историю или весь мир, но он может помочь пробудить некоторую разумность и воображение. Когда я снимала фильмы, у меня не было ощущений, что я снимаю то, что уже закончилось. ХХ век еще не закончен. Мы видим это и в событиях в Украине, на Майдане и с тем, что произошло после этого. Вы захотели быть частью Европейского Союза, а он переживает глубокий кризис. Это же касается и моей страны, Польши, которая погружается в тоталитарный сон.

У нас происходит что-то странное. Довольное странное правительство с идеологической точки зрения, в нем присутствуют и консерваторы, и идеологисты, и католики, и националисты, и социалисты. Они все называются по-разному, но основная их цель — вывести Польшу из Евросоюза, что представляет собой не только выход из экономического союза, но и из клуба демократических ценностей. Каким-то образом они пытаются продать польскому националистическому обществу, что европейские идеи — непривлекательные и национальная гордость гораздо важнее, не нужно никакого глобального сотрудничества. Далеко не все, но многие мечтают, что вот придет сильная рука и будет указывать пальцем, что делать.

Когда коммунизм упал в Польше и Чехословакии, Милош Форман сказал, что не считает и не верит, что его соотечественники готовы к свободе: «Социализм или коммунизм, назовите как угодно этот режим, — это зоологический сад. Раньше эти животные находились в клетках, их кормили, их отделяли от других опасных видов и каким-то образом они сохранились. А капитализм — это джунгли, где ты свободен и в какой-то момент на тебя могут напасть.» Вот они хотят обратно попасть в клетку. Свобода — это нечто очень сложное, с чем людям трудно справиться. Они хотят в эту клетку и в ней создать свободу, но это невозможно.

Мне интересен Качинский (прим. — Ярослав) как персонаж, он мог бы стать таким шекспировским героем, отчужденным, романтичным. Но как гражданке Польши — мне грустно, и я разочарована. Польская история настолько кровавая, наши победы — они скорее моральные, чем реальные. Да, мы наделали много ошибок, и многие вещи были незаслуженно забыты, но сейчас у Польши — время шансов и возможностей. И в тоже время я вижу, как легко эти шансы можно упустить, мы уже немало упустили в ходе истории. Я чувствую иногда отчаяние и гнев и спрашиваю себя: «Что мы можем сделать, почему простые граждане так легко принимают происходящее?». Но я чувствую и надежду, что правители, станут настолько радикальны, что заплатят за свои действия. Вопрос лишь насколько скоро и сколько они еще успеют нанести вреда. Они вредят конституции, образовательной системе, культурным организациям… они очень эффективные разрушители. Доверие к Польше, которое было у европейских стран, очень быстро испаряется и это опасно, ведь ЕС сам находится в состоянии глубокого кризиса, он меняется, возможно, там скоро не будет места ни для Польши, ни для Украины.

Я часто общаюсь с западными политиками и слышу о то, что «страны СНГ слишком быстро приняли в ЕС», в наших обществах живет некий авторитарный ген и мы его переносим к ним.

Польская цензура, голливудская свобода, сериалы

Мы хотели принадлежать к поколению талантливых кинематографистов. Творческий обмен и политический обмен, эта всеобщая борьба с партией, с цензурой, которая нас объединяла, сделала нас очень влиятельной группой. Цензура и польский режим того времени был очень жесток, и имел серьезные последствия. Министры, которые управляли страной даже не верили в те идеи, которые пропагандировали, и им были интересны определенные части цензуры: нельзя было говорить против СССР, против партии, а вот все остальное было открыто для обсуждения, мы даже могли критиковать сам тогдашний режим, и с этой точки зрения мы были гораздо свободнее, чем сегодня, когда я снимаю кино, в частности в США или Западной Европе, где вопросы кассовых сборов превыше всего. Все очень коммерческое.

Европейская система меняется, в ее рамках очень легко делать фильмы, которые не имеют коммерческой составляющей, есть возможность снимать фильмы, которые может даже не так хорошо написаны с точки зрения сценария. В Америке все совсем иначе — там индустрия глобального телевидения, правила ее просты и понятны, все знают, что и как конкретно должно выглядеть.

Коммунистическое прошлое мне помогло в работе, ведь я знала, что даже у людей, которые находятся во власти, есть свои слабости и больше всего партийные функционеры бояться потерять свою работу. Голливудские работники точно также бояться потерять свою место, поэтому стараются все сделать, чтоб этого не допустить. Голливуд выжимает из людей максимум для кассы. Да, пусть он ищет свежую кровь, но через время эта кровь становится испорченной.

Я долгое время была разочарована независимым голливудским кино и телевидением, мне было все сложнее создавать фильмы, которые несут в себе что-то новое, оригинальное, делать постановку интересных вопросов. Было ужасное давление на актеров и были актеры, которые не могли быть заняты в определенных проектах. Было много важных тем, новых, которые меня интересовали, и они не были освещены должным образом в кино.

Меня всегда волновало, как создателя и как зрителя, то, что называли «кино среднего уровня», сердце европейского кино 60-х, — это фильмы, в которых поднимаются важные, сложные вопросы, при этом они интересны и широкой зрительской аудитории, и нишевой, профессиональной. Кино тогда разветвлялось на два направления: широкие романтические комедии и фестивальное, персональное, оригинальное кино, однако этим фильмам не хватало чего-то, чтобы привлечь широкую аудиторию. И случилось то, что случилось с музыкой, когда появилась музыка популярная, цинично-создаваемая и альтернативная, пустующее место между всеми жанрами заняло телевидение, смелое инновационное телевидение. Там мне казалось, я могу рассказать истории, новые и интересные и могу привлечь интересных людей в работе над этим, к тому же в финансировании и в съемках первых, особенно пилотных эпизодов, была определенна свобода.

Я присоединилась к команде «Карточного домика» в 3-м сезоне, до этого снимал Дэвид Финчер. Он задал формат, стили, уже были прописаны определённые форматы для действа, по которым можно было узнать этот сериал. И когда я пришла, узнала, что нужно принять эти правила, но надо постараться и свое привнести, мне стало интересно. Я понимала, что не могу коренным образом все менять, ведь есть люди, которые полюбили сериал таким, какой он есть и мне нужно соблюдать заданный формат.

У зрителей есть потребность в эпических историях и у телевидения, сериалов есть такая возможность – раскрывать персонажей и наполнять историю. Полнометражное кино — два часа, это не так уж много, чтобы раскрыть персонажа. Мои игровые фильмы довольно длинные, но они очень много держат в себе деталей. Как большой чемодан, набитый вещами, все время фильма набито характерами.

Работа с Лео

В 1995 году на экраны вышел фильм Агнешки Холланд «Полное затмение», где одну из главных ролей сыграл Леонардо Ди Каприо, это была одна из его первых серьезных ролей в большом кинематографе.  

Я до сих пор считаю Леонардо одним из лучших актеров, у него интересные профессиональные выборы, он не берется за любой фильм, он работает только с теми режиссерами, которыми восхищается и которых уважает. В нем была некая магия, которая почти исчезла с возрастом.

«Полное затмение»

Я смогла убедить его взять эту роль и мне помог в этом его отец Джордж, он был таким правильным «хиппи», интеллигентом. Леонардо замечательно справился с ролью, и мы поддерживали с ним контакт в течении нескольких лет. Потом дистанция между нами стала больше, но год назад, после его последнего фильма, мы встретились и замечательно поговорили. Я бы не сказала, что он сильно изменился, он умен, талантлив и ему не все равно, что происходит в мире.

Воспитание Вайды

Анджей Вайда довольно эклектичный режиссер, у него свой уникальный стиль, который проявлялся еще в ранних фильмах, у него был свой способ рассказать историю, показать историю. Этому нельзя научиться, это его особый талант найти ситуацию или образ, который выразит что-то более масштабное, чем мы увидим на первый взгляд. Его подход, с которым он относился к каждому своему проекту, и глубина его рефлексии… далеко не каждый режиссер был способен на подобное, особенно в коммунистической эпохе. Да, никого не интересовали вопросы кассы, но, если фильм становился слишком популярным, его могли запретить, потому что он слишком много влияния оказывал на зрителей.

У Анджея Вайды был особый взгляд на реальность. С ним было интересно говорить о проектах фильмах, потому что его точка зрения отличалась от точек зрения критиков, и зрителей, и участников кинопроизводства. Он все анализировал как в лаборатории. Мне было интересно наблюдать за ним, когда он давал советы, он никогда не давал примитивные, простые рекомендации.

Агнешка Холланд и Анджей Вайда

Я помню в какой-то момент он мне напомнил Антона Чехова, который давал советы молодым писателям, которые, пусть и в интеллигентной форме, разрушали всю их историю, чтоб у них была возможность все перестроить заново. Однажды он написал письмо молодому писателю: «Ваша история очень интересна, но, мне кажется, главный персонаж, вместо того, чтобы быть военным, которому за 40 лет, должен быть женщиной, которая очень молода…», он подавал совершенно другую историю, которая совершенно отличалась и являлась огромным вдохновением для парня, который ее потом переписывал.

Быть вдохновленным — это иметь уровень открытости, а не придерживаться только своей собственной истории, которую ты считаешь абсолютно гениальной. Нужно всегда уметь что-то пересмотреть.

Ремесло режиссера

Я думаю, я хороший режиссер. Но иногда мне не хватает чего-то, чтобы сделать фильмы важными, чтобы они соответствовали моменту. Необходимость и отсутствие того, что тебе нужно, что-то такое, что нельзя взять в руки, к чему нельзя прикоснуться, что даже не все признают. Но когда вдруг, через год, через два твой фильм выходит, это оказывается уместно не только с политической точки зрения, а и с позиции того, что людям интересно. У меня никаких комплексов нет, я просто знаю свои ограничения, вот и все.

Сегодня быть великим режиссером сложнее, чем в 60-е. Это было великое поколение выдающихся режиссеров до 70-х включительно. Может, некоторые из них еще работали в 80-90е, но важен факт, что это было поколение, которое пережило Вторую мировую войну, коммунизм и т.д., они имели огромную историю, которая сформировала их характер и способ видения мира во всей его сложности. Следующие поколение, мое, и последовавшие далее — там было много талантливых ребят, которые могли кинематографически рассказывать истории, но у них не было тем. Они маленькие буржуа, испорченные детишки, чьи самые большие опыты заключались в том, что иногда они где-то в старшей школе переживали какие-то проблемы и все. Я не считаю, что нужно обязательно пережить трагедию, чтоб написать что-то значимое, но иногда поколению необходимо ощущать причастность к тому, что происходит. Поэтому я считаю поколение Бергмана, Феллини, Тарковского, Куросавы — все они были более сильными режиссерами.

Среди более молодых и тех, кто работает в Европе сегодня, кинематографист, которым я всегда восхищаюсь и с интересом большим отношусь к его роботам — это Михаэль Ханеке, в России — это Звягинцев, в Америке — братья Коэны, Пол Томас Андерсон, Уэс Андерсон, Тарантино — они для меня вдохновительны, но несколько в ином смысле, то есть они не касаются самых глубоких, экзистенциональных вопросов, но они больше играют жизнью, касаются больших вопросов, но делают это на свой игривый манер.

Женщина в кино

Есть такая вещь как «стеклянный потолок» — невидимый потолок для женщин в индустрии режиссуры, который не дает им развиваться дальше, особенно для режиссеров и сценаристов, та и для актрис тоже. Почему телевидение стало таким важным для женщин? Оно дало возможность расширить сферу сильных персонажей-женщин, в фильмах такое сделать сложно, потому что дистрибьюторы, кассовые сборы, говорят о том, что невозможно сделать фильм популярным, где главным персонажем является женщина, а на телевидении это вдруг стало возможным. Есть целый ряд актрис, которые выбрали ТВ, иначе негде было больше воплотить серьезную роль. В кинематографе женщина может сыграть только мать, дочь, сестру, и ничего сверх.

Женщинам-режиссерам тоже сложно. Сложно искать финансирование и сложно побороть внимание, ведь оно более жесткое, чем к фильмам, которые снимают мужчины. Сложно пробираться на серьезные фестивали. Если есть очень хороший фильм, снятый женщиной и снятый мужчиной, то выберут фильм, снятый мужчиной, это видно из статистики. Единственная золотая пальмовая ветка, которую получила женщина — Джейн Кампейн.

Мужчине легко собрать фильмы на следующий фильм, даже если его предыдущий фильм был неуспешным. У женщин не так. У них меньше шансов на ошибку. И эта гендерная культура до сих пор очень несправедлива и в кино, и в науке, в политике… если вы хотите чего-то добиться, и вы женщина — вам будет очень сложно. Я считаю, что к примеру, в политике женщины могут обеспечить лучшее будущее эффективнее, чем мужчины, ведь у них не такое нарциссическое эго. Мужчины заложники собственного эго.

Однажды мне хотели сделать комплимент и сказали: «Мои фильмы выглядят так, будто их снял мужчина», — это дерьмо полное. Я не хочу жаловаться, я довольно сильный человек, меня невозможно сбить с ног, я встану и буду снова работать, буду снова идти, но многие женщины — очень тонко чувствующие, очень нежные существа. Да, это делает их с одной стороны особенными, а с другой – слабыми, и их проще сбить с ног. Общество лучше поддерживает в карьерном пути мужчин, нежели женщин.

Ошибки и критика

Я хочу пробудить реальные эмоции в людях. Мне важен зритель, но и хотелось, чтоб фильм признавали на фестивальном уровне, уровне критики. Хочется, чтоб коллеги были вдохновлены моей работой. Бывает, моим зрителям нравятся фильмы, а мои друзьям, коллегам — нет. Очень сложно всем понравится, сегодня люди очень сильно идеологически, политически разобщены, это не только в Польше. Я уже давно понимаю, что не могу всем угодить, не могу говорит прямо со всеми одновременно, обращаться к Папе римскому и от его имени говорить с политиками, с народом.

Когда я наблюдаю за залом, порой полупустым, я думаю, сколько же здесь людей разделяет мою чувственность, мою разумность, мои нравственные постулаты? Может, 30%, может, 40% — не больше, невозможно всем угодить. Когда ты снимаешь большое кино, многобюджетное — там уже другой подход, там нужно угодить всем, но редко такие фильмы играют большую роль и значимость.

Конечно, я совершала ошибки и много. Трудно сказать, что кто-то помимо меня вынес из них урок. Надо уметь находить баланс между честным и глубоким, подготовкой и полем спонтанности — это самая большая сложность в кинематографе. Я совершила много ошибок и с одной, и с другой стороны, я начала совершать ошибки, когда сказала себе: «У меня есть определенный режим, у меня есть инструменты, я знаю, как снимать» и я перестала использовать спонтанный подход, я стала болеть. Не всегда нужно давать возможность спонтанности прорываться на съемочную площадку, это может перерасти в посредственность, а посредственность — это большой враг для людей, занимающихся творчеством и имеющих амбиции. Среднестатичность может покорять толпы зрителей, но для тех, кто выбирают фильмы на фестивале, для критиков — этого мало.

В целом я принимаю критику, я говорю «хорошо, окей, таковы правила игры». Я довольно фаталистично к этому отношусь — есть критика и есть. В тоже время я поняла, что невозможно быть полностью свободной от эмоций во время критики. Дело во мне, в моей реакции. Естественно, критика задевает определенным образом, я иногда не могу контролировать эмоции. Да, уязвимость остается и это опасно, я довольно рано осознала, что критика может вас довольно легко разрушить и для того, чтобы себя защитить и иметь силы продолжать, надо создать вокруг себя броню. Но создавая броню, ты отталкиваешь, отфильтровываешь не только плохие, но и хорошие вещи – все эти призы, награды, фестивали.

В определенный момент я осознала, что если я бы я была сейчас молодой студенткой, школьницей и выбирала бы свой путь, то все равно это было бы кино. У меня бывали трудные моменты, особенно после эмиграции, когда я училась в драматической школе, когда я была не приемлема польской коммунистической партии, но мне так помогали мои коллеги, особенно Вайда, Кишлевски, Занусси. Вайда был даже готов меня удочерить, он был готов дать мне свое имя, чтобы создать такой кокон вокруг меня. Я этого не приняла, но это было очень трогательно и очень важно в тот момент для меня. Дальнейшие 3-4 года я не могла протолкнуть ни одного проекта, который у меня был, и все это из-за личной политической цензуры на меня направленной. Еще спустя время у меня на руках оказалась маленькая дочь и я вообще не знала, как мне выживать, но одновременно, единственное, что я умела делать — это снимать фильмы, поэтому было уже слишком поздно становится, например, врачом и выбирать какую-то надежную профессию.

Планы 

Я знаю, времени остается мало, я старею, будущие фильмы, на которые уйдут 2-3 года моей жизни, должны быть мудрым и взвешенным решением. Я говорю себе, что больше не буду снимать исторические фильмы о ХХ веке, о прошлом, уже достаточно было сказано, а потом я получаю сценарий и снова в процессе.

Недавно я получила сценарий от Андрея Халупа, это история о валлийском журналисте, который во время Голодомора путешествовал по Украину, история о последствиях его визита для западного мира, о том, как с ним общались политики СССР, о циничной лжи, которая происходила в Украине в это время, назовите это циничной или политичной ложью, как хотите. С точки зрения повествования — история этой украинской трагедии, очень важна сегодня. Необходимо не только реконструировать трагедию, но и найти особый стиль, ведь это не просто документальная драма, это нечто более сложное, более художественно наполненное, найти такое средство, чтоб рассказать эту историю.

Фильм может помочь людям, он абсолютно актуален не только для Украины, но и для других стран, и для понимания той ситуации, которая есть на сегодня. Мне было трудно противиться искушению работать над этим сценарием и сейчас мы в процессе сбора денег, уже большая часть собрана, украинское Госкино выдало нам грант. Сейчас мы делаем разведку, чтобы начать съемки в Украине и надеемся все-таки в начале следующего года их начать. Мне кажется, этот фильм будет для меня настоящим вызовом.

Сценарий и реальность

Я не приемник и не сторонник книг по написанию сценариев. Я понимаю, что это может быть полезным, но я не считаю, что каждый фильм должен иметь 5 актов, поворотные точки, развития героев, достижение пика и т.д. В фильмах все может быть более капризным, личным, многообещающим, лучше, чем в постановках и даже сериалах. Да, можно следовать определенным традициям, но даже лучшие европейские фильмы в истории, были далеко не всегда настолько последовательны и логичны, как этому обучают. Если мы говорим о сериалах — это должно иметь какую-то традиционную историю, потому что аудитория должна смотреть не только этот эпизод, но они должны вернутся и на следующий сезон. Необходимо создать такую структуру, которая будет поддерживать любопытство, любознательность у зрителей. Это довольно примитивно, не так уж и сложно, но должно быть действенно, эффективно.

Иногда сценарий бывает гораздо интереснее, более цепляющий самого фильма. А лучшие фильмы — не всегда могут похвастаться самыми лучшими сценариями.

Сегодня, спустя столько лет, кино, кажется, потеряло свою значимость. Оно стало менее активным, оно играет меньше роли в том, чтобы менять мир, слишком много посредственных выборов для кинематографистов.

Времена меняются. Почему кинематограф стал скучнее? Потому что и зрители стали ленивее. А стали ленивее, потому что им не бросает вызов реальность, им не сложно, они теряют любознательность, а это самое важное. Если вы хотите решать какие-то проблемы, нужно быть заинтересованным в судьбе других людей, нужно чем-то интересоваться. А интерес появляется тогда, когда жизнь бьет, когда жизнь каким-то образом встряхивает. Сегодня ситуация в мире дает фильму возможность жить спокойной жизнью, но, может, лучше снимать интересное кино, которое встряхивает людей.

N. Drizitskaya

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *